Ловушка для праведника Часть 1. Искушение. Глава 1
Когда кому-либо… случается встретить как раз свою половину,
обоих охватывает такое удивительное чувство привязанности,
близости и любви, что они поистине не хотят
разлучаться даже на короткое время. И люди, которые
проводят вместе всю жизнь, не могут даже
сказать, чего они, собственно хотят друг от друга. Ведь
нельзя же утверждать, что только ради удовлетворения похоти
столь ревностно стремятся они быть вместе. Ясно, что душа
каждого хочет чего-то другого; чего именно, она не может
сказать и лишь догадывается о своих желаниях, лишь туманно
намекает на них. И если бы перед ними, когда они лежат
вместе, предстал Гефест со своими орудиями и спросил их:
«Чего же, люди, вы хотите один от другого?» – а потом,
видя, что им трудно ответить, спросил их снова: «Может быть
вы хотите как можно дольше быть вместе и не разлучаться
друг с другом ни днем, ни ночью? Если ваше желание именно
таково, я готов сплавить вас и срастить воедино, и тогда из
двух человек станет один, и, покуда вы живы, вы будете жить
одной общей жизнью, а когда вы умрете, в Аиде будет один
мертвец вместо двух, ибо умрете вы общей смертью. Подумайте
только, этого ли вы жаждете и будете ли вы довольны,
если достигнете этого?» – случись так, мы уверены, что
каждый не только не отказался бы от подобного предложения и
не выразил никакого другого желания, но счел бы, что
услыхал именно то, о чем давно мечтал, одержимый
стремлением слиться и сплавиться с возлюбленным в единое
существо. Причина этому так, что такова была изначальная
наша природа и мы составляли нечто целостное.
Таким образом, любовью называется жажда целостности и
стремление к ней. Прежде, повторяю, мы были чем-то единым,
а теперь, из-за нашей несправедливости, мы поселены богом
порознь…
Платон «Пир»
Часть 1. Искушение
Глава 1
Третьего июня. Жаркий летний день. Плавился асфальт, и сухой ветерок гонял по обочинам у дороги грязный тополиный пух. В аэропорту приземлился небольшой, совсем крошечный на фоне громадных лайнеров, частный самолет. Издалека было видно, что корпус его давно нуждается в покраске. Из кабины пилота выпрыгнул и бодрым шагом поспешил к регистрации высокий смуглый молодой человек лет двадцати пяти, всем своим видом напоминающий то ли ковбоя, то ли дикаря. Одет он был в драные джинсы с широким, сильно потертым ремнем, клетчатую рубаху поверх вылинявшей футболки, высокие армейские ботинки, а из-под потрепанной банданы на голове торчала толстая коса смоляной черноты. На носу его сидели старомодные темные очки с дужкой, перевязанной полоской синей изоленты, а за плечами висел большой, и, видимо, тяжелый, холщевый рюкзак защитного цвета с кожаными заплатами.
Как только молодой человек ступил в зал регистрации, взгляд его сразу упал на мужчину в форме по ту сторону парапета, который с подозрением уставился на него, прервав вдруг свой разговор по мобильному телефону. Молодой человек поймал его взгляд, жесткий, цепкий, оценивающий, как у гончей, которая выследила добычу. А через боковые двери зал уже заполняли парни из ОМОН в масках и с автоматами на взводе. Молодой человек с недоуменной улыбкой оглянулся назад – в дверь со стороны взлетного поля также вбежала дюжина омоновцев. «O! Facking Rasha!» - выругался он.
- Прибыл человек, который соответствует вашим описаниям, - передавал по телефону подполковник Загоруйко, - но…
- Что «но»? – раздалось из трубки. – Я вам еще раз повторяю: задержите этого хитрого лиса, прикуйте его… нет, не к батарее – убежит вместе с батареей. Ни на минуту не сводите с него глаз, держите его под прицелом автоматов. Оставляйте с ним не пару бойцов, а всю роту. Если он убежит, я с вас всех шкуры посдираю!
- Слушаюсь. Юрий Львович, - рука Загоруйко потянулась было к козырьку, но он тут же спохватился и спрятал телефон в карман.
Бойцы тем временем окружили молодого человека в ковбойской одежде, заломили ему руки, повалили на пол. В рюкзаке нашли австралийский паспорт на имя Джона Флипа, какие-то рекламные листовки сельхозпродукции и контейнер из нержавейки, замотанный в большое полотенце. Говорил Джон, вернее, ругался, на австралийском английском языка, так что переводчик с трудом понимал его.
- Он говорит, что будет жаловаться в австралийское консульство и у нас будут крупные неприятности. Еще он сказал, что вы, - переводчик вдруг осекся и густо покраснел. - Это я не буду переводить! Угрожает лично набить всем морду – это самое приличное из того, что он сказал.
Минут через двадцать в аэропорт примчался Юрий Львович. Выскочив из мерседеса, он, обгоняя двух своих охранников, ворвался в здание.
Юрий Львович Троицкий был мужчиной за пятьдесят, выше среднего роста, плотным, но еще не потерявшим форму. Окружение привыкло видеть его, одетого непременно в дорогой костюм, сшитый итальянскими портными, и в маленьких очках в золотой оправе, водруженных поверх мясистого носа. Общественности Троицкий известен прежде всего как младший брат Сашки Троицкого – авторитета, под которым живут три области. Вначале восьмидесятых Сашка Троицкий сидел за разбои, сейчас же владеет большей частью предприятий региона и является депутатом Госдумы. Сам же Юрий Львович руководит облсоветом, держит магазины антиквариата, а на досуге увлекается археологией; иногда, дабы потешить свое самолюбие, читает лекции в университете.
Подполковник Загоруйко встретил Троицкого – младшего у входа и провел его в комнату для досмотров, куда к тому времени поместили задержанного.
- Он говорит, что не знает никакого Натана Присли,- отчитывался Загоруйко по пути. – А сам он прилетел на сельхоз–ярмарку, которая через два дня будет проводиться в Заречном. Мы проверили – там действительно будет проходить ярмарка крупного рогатого скота. В его рюкзаке обнаружили термос с какой-то замороженной субстанцией. Флип утверждает, что это семенной материал лучших быков с его ранчо, - Загоруйко брезгливо поморщился, комкая в руках носовой платок.
- Его били? – спросил Юрий Львович.
- Да так, пришлось стукнуть пару раз, не сильно. Он крепкий, зараза. Его четверо ребят с трудом скрутили.
Троицкий вдруг побледнел и даже сбавил шаг от услышанного.
- Я вас предупреждал! - выкрикнул он, взмахнув кулаком, а потом добавил потише, - Вы сами нарвались на неприятности.
Перед комнатой досмотров дежурили человек двадцать бойцов, еще восемь человек с автоматами на груди стояли в самой комнате. Там же, под окном с толстой решеткой, был распят на батарее Джон Флип, в разорванной рубахе и с разбитой в кровь губой.
- Он говорит, что прекрасно ориентировался бы у нас, ведь у него есть электронный словарь, - со скукой на лице продолжал переводчик, когда в комнату вошел Троицкий.
- Какая встреча, - с порога начал он, и его суровое лицо расплылось в довольной улыбке, - неужели сэр Присли собственной персоной? К чему этот ваш маскарад? Ну что же вы, как маленький? Для нас вы дорогой гость, и не надо от нас прятаться.
- А… господин Троицкий. Я тоже рад вас видеть, - заговорил Флип негромко, по-русски, с заметным акцентом, похожем на британский.
Переводчик, который с ним так промучился, устало ухмыльнулся. Флип поднял голову, и его простоватое выражение лица сменилось на серьезное, с отпечатком горькой иронии в уголках губ. Теперь даже в таких обносках его невозможно было принять за фермера. Его лицу с тонкими чертами придавали мужественное выражение нос с небольшой горбинкой и широко расставленными крыльями и немного выделяющиеся скулы. Громадные черные миндалевидные глаза под густыми ресницами указывали на его неевропейское происхождение. Невероятные глаза с таким взглядом, за который можно обвинить в колдовстве. У двадцатипятилетних такого взгляда не бывает.
– Все два года после нашей встречи, господин Троицкий, только о вас и думал, - добавил Флип, и рассмеялся беззвучно. – Решил, наконец, навестить.
Тихо, сами по себе, щелкнули наручники, которыми рассекреченный сэр Присли по рукам и ногам был прикован к батарее. Он легко освободился от них, поднялся с колен и направился навстречу Троицкому, но по пути вдруг резко развернулся и двинул одному из ОМОНовцев в лицо. Тот глухо упал, не подавая признаков жизни.
Загоруйко бросился к упавшему бойцу, стянул с него маску.
- Ваш придурок проломил ему черепушку! – простонал он.
Взгляд Троицкого метался, останавливаясь то на растянувшемся на полу теле, то на лице сэра Присли, в кровоподтеках, но преисполненном невозмутимости, то на бойцах, которые мигом щелкнули предохранителями вскинутых автоматов.
- Я ведь предупреждал, - нашелся он не сразу и жестом приказал опустить оружие. – Загоруйко, вызывай скорую!
Натан Присли вплотную подошел к Троицкому, на долю секунды сверху вниз заглянул ему в глаза. Наконец, произнес не без ехидства:
- Господин Троицкий, я благодарю вас за столь теплую встречу в стиле дикой бандитской России. Но на сегодня хватит экзотики. Прошу меня не провожать, а в дальнейшем не преследовать.
- Не хочу, чтобы из–за сегодняшнего неприятного инцидента у вас осталось бы плохое впечатление о российском гостеприимстве. – Троицкий грудью преградил ему путь к двери. – Я предлагаю вам погостить в моем загородном доме. Уверяю, вы останетесь довольны. У меня там собран прекрасный винный погребок, русская банька имеется. Сходим на кабана поохотиться. Я слышал, вы прекрасный охотник. А потом мы вместе поедем в Заречный, или куда вы там собирались ехать.
- А… Вино, банька, водка, девочки…- Присли мило улыбнулся. Но миг спустя его лицо приняло выражение, присущее человеку, который привык отдавать приказы. - Нет, я не могу позволить себе так расслабляться. Здоровье, знаете ли, пошаливает. Да и не хочу смущать вас своим присутствием. Подойдет любая гостиница. И вообще, я приехал сюда работать. А вы, как я вижу, очень желаете работать вместе со мной?
Троицкий сглотнул слюну и утвердительно кивнул. Почему-то он почувствовал себя не матерым авторитетом, а слабым мальчишкой.
- Я подумал: действительно, почему бы мне не сотрудничать с вами? Вы тут – уважаемый человек, и оба мы можем извлечь из нашего партнерства определенную пользу.
Троицкий снова кивнул.
- Но у меня есть некоторые условия: во-первых, мой приезд должен оставаться абсолютно конфиденциальным. Я не хочу никакой шумихи. Я думаю, вы сами заинтересованы в этом; во-вторых, вы поможете мне с разрешениями на проведение работ, поможете с техникой и рабочей силой. Мы потом согласуем перечень всего необходимого. – Присли говорил по-русски довольно уверенно, но с заметным британским акцентом, в котором лишь опытный слух мог уловить протяжные интонации, свойственные выходцам из Азии. Голос его был тихим и приятным. Он обволакивал, усыплял, и в то же время, с неумолимой твердостью заставлял подчиняться. – И, наконец, последние условие: вы позволите мне вывезти отсюда то, зачем я приехал, если я его найду, разумеется. Сразу после этого я уеду. Дальше будете работать сами.
- Ну конечно же я согласен на ваши условия, - обрадовался Троицкий. – И вы увидите, что наше партнерство будет взаимовыгодным.
- Чуть не забыл еще один немаловажный момент, - продолжал Присли, - вы растаможите мой автомобиль, и сделаете это сегодня же. Я без него как без рук. Можете сейчас позвонить вашему куму, пусть срочно растаможивает. И, пожалуйста, оставьте мне время для работы. Мне необходима уйма времени для сбора данных, для расчетов. И не беспокойтесь, без вашего участия я не буду проводить никаких работ на земле.
«Откуда он знает про кума в таможне?» - подумал Троицкий, а вслух заверил:
- Конечно же, я позвоню куму. А в вашей работе я буду только помогать. Ненавязчиво. Если вам что–либо понадобится, обращайтесь в любой момент.
Присли направился к двери. Бойцы преградили ему путь, но Троицкий приказал расступиться. Присли вывел из шлюза в задней части своего самолета немного помятый спортивный автомобиль черного цвета, далеко не последней модели, совсем маленький, на два места, достал пару сумок с багажом. Вокруг толпились ОМОНовцы с автоматами наперевес и возбужденный от встречи Троицкий. «Осталось всего двадцать семь бойцов» - расхохотался вдруг Присли, поглядывая на ребят. Они нехотя отступили на шаг назад.
- Они будут меня сопровождать постоянно? – Присли кивнул в сторону бойцов. – Я не люблю выделяться в толпе, а тут – эти…
- Нет, ну что вы. Они сейчас уедут. А я могу предложить вам в качестве эскорта совершенно другую особу, весьма приятную во всех отношениях. Я говорю об Ольге - она весьма грамотная и очень красивая девушка, и с удовольствием покажет вам город.
- Родственница? – ухмыльнулся Присли безо всякого интереса.
- Дочка сестры моей жены, - робко признался Троицкий. - Я сейчас позвоню ей.
Юрий Львович отошел в сторону, набрал на мобильном номер, потом сказал в трубку:
- Оленька, это я. Срочно бросай все дела и мчись в «Асторию». Что значит: не можешь? Я сказал, срочно. Ты и так красивая. Да, это он приехал. Жду.
- Ольга вам понравится, - рассказывал Троицкий уже в автомобиле. Он был взволнован, как школьник, и много говорил. - Она умница, красавица. Ей всего двадцать три года, а она уже защитила кандидатскую по экономике и руководит кафедрой в университете.
В центре города, как это часто бывает, машина застряла в небольшой пробке – у шедшего впереди них троллейбуса соскочили троллеи, и он застопорил и без того медленное движение по центральной улице.
Натан Присли, казалось, не слышал, о чем говорил Троицкий. Он почему – то сильно, побледнел, даже позеленел, лицо его исказилось, как от сильной боли.
- Что с вами, сэр Присли? – спохватился Троицкий, когда его состояние стало слишком заметным.
- Что-то голова раскалывается. Неудивительно, ведь по ней меня сегодня били.
В тот самый момент, когда мерседес остановился за троллейбусом, Присли вдруг показалось, что он находится в этом самом троллейбусе, и что он, судя по короткой клетчатой юбке, оказался существом женского пола. В голову поначалу полезли какие-то нелепые девичьи проблемы. Присли закрыл глаза и помассировал виски, пытаясь избавиться от видения. Но оно становилось все явственнее. В висках начали нарастать удары пульса, голова стала раскалываться, неимоверно зазвенело в ушах. «Девушка, держитесь за поручни» - грубо крикнула ему, то есть, ей в лицо какая-то жирная тетка. «Люди, посмотрите, она же пьяная!» - зло сказала вполне благообразная старуха с плетеной сумкой в руках. Было невыносимо обидно, хотелось расплакаться. Видение было слишком реальным, его вполне можно было перепутать с действительностью. Будто бы одна половина Натана находилась сейчас в машине рядом с местным мафиози, а другая - в этом троллейбусе. Хотя, Писли не был уверен, что именно в этом. Звон в ушах и удары пульса продолжали нарастать, ноги подкашивались. «Вы что, не видите, ей плохо, - услышал он чей-то голос, уже теряя сознание, – Уступите место».
Если бы перепуганный внезапным приступом сэра Присли Троицкий не подхватил его, он свалился бы на пол. Натан уже начал проваливаться в бездонную пустоту непонятно - то ли той одной, то ли обеими своими половинами. В этот самый момент водитель нырнул в образовавшуюся между машинами дыру, и мерседес помчался вперед. Видение легкой дымкой упорхнуло. Голова больше не раскалывалась, вернулась ясность мысли. Но осталось ощущение, что за той черной тьмой, куда Натан едва не провалился, есть нечто иное, неизведанное и обладающее неземной силой. И сила эта готова взорваться, разнести все сущее, чтобы возродить его уже на новом уровне, стоит только осмелиться перейти эту границу бесконечной тьмы.
- Вас необходимо срочно везти в больницу, – забеспокоился Троицкий. – Я знаю одного замечательного врача.
- Благодарю вас, мне уже значительно лучше, - отмахнулся Присли, который довольно быстро пришел в себя.
- Вы уверены? В нашем возрасте необходимо беречь здоровье.
- Меня умиляет ваша забота о моем здоровье, начиная самого моего прибытия, – в негромком голосе Присли звенела холодная ирония. - Но не стоит так беспокоиться. Все хорошо. Уверяю вас.
Больше в дороге Присли не произнес ни слова. Он смотрел в окно и думал о чем-то своем.
Водитель свернул на тихую улочку и остановил машину у маленькой уютной гостиницы. В холе уже ждала Ольга – шикарная брюнетка с зелеными глазами и умопомрачительной фигурой. Когда ей позвонил Троицкий, она была у косметолога. Юрий Львович потребовал срочно приехать. Косметолог торопливо сняла с нее маску и сделала легкий макияж. Ольга прыгнула в свою маленькую красную машинку и моментально примчалась в Асторию. Приехала встречать сэра Натана Присли, лорда Вексхемского, известного историка, удачливого черного археолога, холостяка сорока девяти лет от роду, завидного жениха.
Троицкий накануне рассказывал ей, что встречался как-то на зарубежном конгрессе археологов с сэром Присли и был в восторге от его харизмы и неординарных методов работы. Появление Присли тогда на конгрессе стало для многих неожиданностью, и некоторые полагали, что он выступит с докладом о письменности майя. На эту тему он тогда опубликовал спорную статью, которая удивила всех своими математическими выкладками. Всерьез его работу в научных кругах не воспринимали, но опровержения никто не написал. Коллеги шептались о том, что у сэра Присли слишком своеобразные взгляды на историю, хотя его теории удивительным образом срабатывали – слишком уж много он совершил удачных археологических находок. Острыми языками вспоминался недавний скандал в Египте, где сэра Присли едва не казнили, приняв за местного воришку, когда он тайком что-то раскапывал. Это для других писаны законы, и коллеги сэра Присли с большими усилиями добиваются нужных им разрешений. Он же о таких мелочах никогда не беспокоился. Переодевшись в бедуина, по ночам он что-то выкапывал недалеко от места, где проводились легальные раскопки. Перевоплотился очень удачно, ведь внешность у сэра Присли была нетипична для английского аристократа. Это не удивительно, ведь он англичанином был лишь по матери, а об отце его не знал никто, наверное, даже сам Натан.
Тогда на конгрессе, сэр Присли так и не порадовал коллег и никакого доклада не сделал. Зато выменял у ученого из Эмиратов камень с древними письменами из его личной коллекции, который не представлял научного интереса. И сумел договориться с несколькими коллегами, чтобы его допустили к каким-то древностям, которые не были выставлены на обозрение широкой общественности.
Когда Троицкого познакомили с сэром Присли, он показался Юрию Львовичу слишком скучным, неразговорчивым, холодным. Сам он, стройный, в отличие от многих своих коллег, одетый в безупречный английский костюм, с точеными чертами лица, издали походил на юнца, и лишь при более близком общении становилось понятно, что этому человеку уже немало лет. Общих тем для разговора у него с Троицким не оказалось. Тогда, на конгрессе, Юрий Львович страдал от воспаления шейных позвонков, невыносимо болела шея и голова, и он с трудом вникал в разговоры. Дома ему регулярно делали массаж и снимали боль, а там, за рубежом Троицкий забросил лечение, и болезнь сильнейшей болью напомнила о себе. Лекарства помогали плохо. Зарубежные коллеги порекомендовали обратиться к сэру Присли, о котором ходили слухи, что он занимается восточными медицинскими практиками и благодаря им держит себя в безупречной форме. Троицкий скептически отнесся к такой идее, ведь он лечился у лучших врачей, да и подойти снова к сэру Присли, который его уже однажды проигнорировал, не решался. Потом он случайно встретился с Присли в ресторане. Натан сам подошел к нему и присел к нему за столик. Троицкий мучился от своей болезни и за обедом глотал таблетки.
- Мне невыносимо смотреть, как вы страдаете, - сказал Натан по-русски, с заметным акцентом.
- Вам уже рассказали о моей болезни? - устало произнес Троицкий, почему-то не удивляясь его знанию русского языка.
Присли кивнул.
- Это правда, что вы можете помочь?
- Попробую, - обнадежил его Присли. Прямо в ресторане он попросил Троицкого снять пиджак, а сам подошел к нему сзади, прощупал пальцами воспаленные позвонки и быстрым движением, не дав Троицкому времени опомниться, нажал так, что в позвонках что-то хрустнуло, и Троицкого пронзила острая боль. На какое-то мгновение ему показалось, что Присли свернул ему шею. Но уже через несколько секунд стало значительно легче. Троицкий облегченно повертел головой и подвигал плечами – напряжение в шее еще ощущалось, но боли не было. Более Троицкого шейные боли не беспокоили. Юрий Львович благодарил Присли, приглашал его к себе, в Россию. Тот сказал, что когда-нибудь приедет. Попросил рассказать о следах древнего поселения, которые давно уже были найдены недалеко от родного города Троицкого. Юрий Львович не видел в тех немногочисленных черепках и нескольких костях ничего интересного, но Присли обещал приехать, чтобы посмотреть на них лично. Более на конгрессе Присли не появлялся.
Сейчас же, узнав от зарубежного коллеги о том, что Присли едет в Россию, Троицкий поначалу собирался обидеться на него, за то, что тот ему об этом не сообщил, а потом сделал все, чтобы он не сумел ускользнуть.
Когда Троицкий появился в холе, Ольга элегантно поднялась с мягкого дивана и подошла к нему. Она должна как можно теснее сблизиться с сэром Присли. Семья была уверена в ее успехе, ведь Ольга по праву считалась непревзойденной красавицей. К тому же, ее прелестная головка не была лишена ума. На этом основании, при помощи семьи, конечно, Ольга была объявлена общественности как молодое дарование.
Юрия Львовича сопровождал похожий на шарамыгу высокий молодой человек, в застиранной и порванной рубашке, с разбитой до крови губой. Ольга хотела спросить, где же сэр Присли, но Троицкий заговорил первым:
- Познакомьтесь, уважаемый, это та самая замечательная девушка, которая составит вам компанию в нашем городе. Ольга, ты, наверное, узнала: это тот самый сэр Натан Присли.
Ольга скорее бы приняла за сэра Присли гостиничного портье, нежели этого молодого ободранца. Внимание ее, помимо воли привлекли очки, перевязанные изолентой, которые красовались у Присли на голове.
- Весьма польщен, - Натан слегка прикоснулся губами к руке Ольги. В его приветствии чувствовалась некая сухость. Ольга, которая представляла сэра Присли иначе, брезгливо поспешила убрать руку.
- Сегодня вечером Ольга покажет вам город, – сказал Троицкий. – У нас очень красивый город.
- На сегодня хватит, - устало произнес Присли тоном, не терпящим возражений. – Мне надо отдохнуть. Вы, Ольга, приходите завтра к девяти. Надевайте обувь на низком каблуке, – он бросил легкий взгляд на ее модные туфли на высоченной шпильке. – Юрий Львович, не забудьте о моей машине. Пусть ее сегодня подгонят к отелю. Всего доброго.
И Присли пошел по направлению к лифту, куда уже понесли его багаж.
- Это и был ваш сэр Присли? – недоуменно спросила Ольга, когда они с Троицким вышли на улицу. – Я, что, из–за него должна отменять завтрашний экзамен у второго курса?
- Отменяй. У тебя еще есть время. И постарайся ему понравиться. Что, тебя что-то не устраивает? Зубы золотые у него в три ряда не торчат? Цепь с бриллиантами на шее не болтается? А ты знаешь, сколько стоит самолет, которым он сегодня прилетел? Ребята пробили по Интернету - он сделан в единственном экземпляре на основе новейшей американской модели. Из-за него лет пять назад разгорелся скандал по поводу права собственности на какие-то технологии. Присли до сих пор судится с американцами. Правда, не мешало бы покрасить это чудо техники.
На следующий день Ольга надела спортивный костюм, кроссовки и к девяти явилась в Асторию. Присли вышел из гостиницы сразу же, едва она успела припарковать машину. Одет он был все в те же драные джинсы, но уже в свежую выглаженную рубашку и новую обувь, а его черные волосы все так же были заплетены в косу. Не дожидаясь приглашения, он сам плюхнулся в машину рядом с Ольгой, с трудом расположился в тесном салоне, сорвал и выбросил игрушку, которая висела под зеркалом и мешала разглядывать город. Едва только Ольга хотела что-то возразить сэру Присли, он негромко, приятным бархатным голосом приказал ей закрыть рот и смотреть на дорогу. До двенадцати часов Ольга показывала ему городские памятники, парки, достопримечательности. Скукотища! Присли все осматривал с дотошностью старой девы, мало обращая внимания на Ольгу. После двенадцати они пообедали шаурмой и блинчиками из киоска у дороги. Вернее, пообедал только Присли, сидя на лавке в городском сквере. Ольга такую гадость, на которую с подозрением косились бродячие собаки, есть отказалась. Предложила зайти в приличное кафе, но Присли сказал, что ему и тут хорошо. Ольга пыталась повлиять на него с помощью своей женской привлекательности. Обычно, после ее взволнованного дыхания в непосредственной близости от кончика мужского носа, обладатели оного становились мягкими и податливыми, как котята; иногда допускалась бравада с последующей демонстрацией щедрости, значимости и прочих качеств, заставляющих довериться сильному самцу и прижаться к его волосатому плечу. Присли же самым бесцеремонным образом оборвал Ольгу на полуслове и приказал помолчать.
Едва удалось уговорить Натана Присли посетить ресторан на окраине города – Ольга пообещала, что в интерьере ресторана имеется немало антикварных вещей. Ресторан принадлежал Троицкому – младшему, и он не пожалел старинных безделушек для создания особой атмосферы. Но до ресторана Ольга Натана не довезла, потому как английскому сэру на глаза попался пустырь. Присли его обследовал вдоль и поперек, послал Ольгу в гастроном за полиэтиленовыми одноразовыми пакетами. В три пакетика набрал с пустыря всякого мусора – камешков, земли. Отдельно завернул какую-то гнилую деревяшку. Три пакетика с мусором вручил Ольге и попросил отдать на детальный химический и структурный анализ. Ольга, до этого и не подозревавшая, что анализ бывает структурным, недовольно хмыкнула.
Присли будто прочитал ее мысли.
- Оленька, я полагаю, кроме вашего маникюра вас в жизни мало что интересует. Вы и слова-то русские не все знаете. Верните пробы назад. Я их сам передам Юрию Львовичу.
«Нахал!» - подумала Ольга.
- Да и вы, уважаемая, изысканными манерами не обладаете, - сказал ей Присли тихо, но с наглой самодовольной ухмылкой.
- Почему вы разговариваете со мной, как с дурочкой?! – возмутилась Ольга. – Вообще-то меня ценят как уникального специалиста, и в свои годы я уже добилась…
- А если не оценят, - перебил ее Присли, - то ваша семья перестреляет всех ваших обидчиков? Правда, Оленька?
Ольга опять хмыкнула. Проницательность сэра Присли, превышающая всякие приличия, вместе с его снисходительной иронией, вызывала у Ольги не просто антипатию к нему, а смутное, еще не принявшее определенной формы, но постоянно нарастающее желание кровавой расправы, несмотря на все расхваленные достоинства сэра Присли.
Тем временем Присли купил на толкучке у кавказцев немного винограда, о чем-то с ними разговорился, сначала по-русски, потом на их языке. Кавказцы, судя по всему, были очень рады такой компании, даже затянули песню.
«Господи, угораздило же меня в это все путаться, - думала Ольга.- Кому расскажу – не поверят. Или засмеют. Лорд, блин, английский».
- У меня восточные корни, - пояснил Присли, вернувшись от торговцев фруктами, хотя его азиатское происхождение было видно и без объяснений. - А это были армяне. У них удивительно мелодичный язык.
Ольга ничего не сказала. Уже было четыре вечера. С утра она собиралась отвезти Присли в музей, но теперь решила отложить это мероприятие на другой день, желательно не на завтрашний. «Надо постараться не возить его мимо базаров, свалок и пустырей» - постаралась она запомнить. За день она успела сильно устать, а от того что Присли наговорил ей бархатным обволакивающим голосом, ее кипящие эмоции в любой момент готовы были вырваться наружу.
Как нельзя кстати у Присли разболелась голова. Ольга, хотела отвезти его назад, в Асторию, но он изъявил желание сам побродить по бульвару.
На бульваре его снова посетило видение, но уже не такое четкое, как вчера. Снова стучало в висках. Сегодня Натан заметил, что его видение усиливалось, если он двигался в определенном направлении. Двигался в противоположном – видение слабело. Усилием воли он научился подавлять головную боль и стук в висках. Видение его манило предвкушением чего-то неизведанного, возможно того, что он искал. Присли пошел в том направлении, где его видение усиливалось, но оно вдруг опять куда-то уплыло. Только после этого он вернулся в Асторию.
На следующий день с утра к Присли приехал сам Троицкий. Он хотел обсудить с ними проект будущих раскопок, но Присли жаловался, что из-за головной боли не спал всю ночь и попросил отвезти его к доктору, которого Троицкий накануне рекомендовал. В больнице Присли обследовали целый день, делали различные УЗИ, томографию головы. Причины болезни не обнаружили. Присли вырвал у врача распечатку томограммы и сам просмотрел ее.
- У вас отличные сосуды, - заметил врач. – А от головной боли попробуйте что-нибудь, к примеру, аспирин».
- Старость - не радость, - сделал заключение Юрий Львович. – Вот у меня с утра не только голова болит, но и спину ломит, суставы крутит. И никто от болезней на старости лет не застрахован, какой бы здоровый образ жизни не вел. - И предложил подлечиться хорошим коньяком.
*****
Настя одной из первых сдала зачет по дифференциалам. Моложавый доцент в пропахшей застарелым потом линялой рубахе вывел дату, третьего июня, и рубленную мелкими фрагментами, как китайский иероглиф, роспись. Напоследок мутным и ленивым взглядом обсмаковал ноги Насти, отчего у нее неприятно зачесалась под коленом, протер лоб скомканным носовым платком, который когда-то был белым с полосами, и налил в пластиковый стакан газировки из бутылки, покрытой испариной. На улице стояло пекло. Аудитория с огромными окнами, выходящими на юг, рисковала превратиться в крематорий. И только в читальном зале на самом нижнем этаже, где даже в самый солнечный день стоял полумрак, а в распахнутые окна через ржавые решетки ивы опускали свои космы, царила сырость и прохлада. Через четверть часа появился Сашка – Настя издали его увидела, невысокого, сутулого, с серою от пыли сумкою на плече, из-за которой Сашка постоянно наклонялся в одну сторону, и с рыжеватой челкою, зачесанной на бок. Настя махнула ему рукой, мол, иди сюда быстрее, Сашка улыбнулся пухлым, несуразно помещенным на его филигранно-тонком лице, ртом и скоро плюхнулся за стол рядом с ней. Жилистой рукой с густой светлою растительностью он исподтишка, пока никто не видел, коснулся выглядывающей из под короткой клетчатой юбки коленки Насти, за что Настя сразу стукнула острой шпилькой каблука ему по ноге, и Сашка глухо застонал.
За столом впереди них двое ребят что-то обсуждали полушепотом. Один говорил поучительно, с налетом некого шутливого бахвальства, субтильная же спина другого с торчащими лопатками под акриловой футболкой, приставшей к телу, время от времени сотрясались в припадке сдавленного хохота.
- Я выхожу сегодня с исторического, - шептал первый, пригибаясь над раскрытой книгою, - как на меня налетел ни кто иной, как Троицкий, едва с ног не сбил. Лицо красное, сам бешеный. Галстук к спине приклеился. Прыгнул в на бегу свой мерседес и как рванул с места, аж гарью от паленой резины понесло. Людей перед корпусом было много – все врассыпную.
Троицкий в прошлом году преподавал историю на курсе, где училась Настя. Почти месяц, пока его не сменил другой преподаватель, читал лекции, запомнившиеся только тем, что Троицкий непременно не менее, чем на полчаса на них опаздывал. Но глубже в памяти осели большие тихоходные автомобили Троицкого, которые он парковал на вытоптанных газонах, его до хруста выглаженные брюки, его одеколоны, пахнущие шорохом купюр, и проникающие всюду слухи, шлейфом сопровождавшие его, в которых не разобрать, где правда, а где – вымысел, об его открывшемся недавно антикварном магазине.
Настя представила, как по коридорам с облупленной штукатуркой исторического факультета мчится солидный, одетый, как на дипломатический прием, профессор Троицкий. Под вялою от пота батистовой рубахой, поверх широкого ремня из итальянских магазинов со стороны в сторону прыгает его живот, а с лица его, как бумажная мишура от ветра, облетела его привычная степенность и неторопливое достоинство – да, он такой же человек, как все, хотя живет другою жизнью, ест и спит на золоте. И Настя, вцепившись в Сашкино плечо, тоже прыснула со смеху.
- Знаешь, что, - подавив веселье, Настя покосилась на размякшего от ее прикосновений Сашку, - Мне твоя помощь нужна.
Порывшись в сумке, неуверенным движением – руки так и норовили дрогнуть - она извлекла оттуда клочек бумаги с выписанной из формуляров книгой, опустила вниз глаза и подсунула клочек Сашке под нос. «Камасутра» - было на нем выведено мелко и едва разборчиво, а также год издания и шифры, по которым книгу можно отыскать в хранилищах. Сама Настя не решилась бы запросить в библиотеке такое стыдное. Кто-то из ее приятельниц уже был замужем, некоторые жили с богатыми мужчинами, гораздо старше их и, в основном, женатыми, а Настя же до сих пор, в свои семнадцать с половиной лет, стеснялась даже говорить о том, что мужчину притягивает в женщине. Впрочем, яркою красавицей она не числилась, и молодые люди, по крайней мере те, которые подходили на роль героя ее грез, старательно Настю игнорировали, словно ее невозможно отличить от окружающего фона, и красиво ухаживали за всеми ей знакомыми, ряженными в дорогое и пропитанными табаком с ментолом, оторвами. Решиться же на что-то с Сашкой, в котором ей абсолютно все не нравилось – его ужимки, хлипкое сложение, лицо в веснушках, чуть заметных и появляющихся только летом, но все же обезображивающих его лицо и без того далекое от ее представлений о мужской привлекательности - Настя не спешила; даже не целовалась с ним не разу, хоть Сашка и просил, когда зимними снежными вечерами он, промокнув сам в своих дешевых прохудившихся ботинках, провожал ее домой.
Порывшись в сумке, неуверенным движением – руки так и норовили дрогнуть - она извлекла оттуда клочек бумаги с выписанной из формуляров книгой, опустила вниз глаза и подсунула клочек Сашке под нос. «Камасутра» - было на нем выведено мелко и едва разборчиво, а также год издания и шифры, по которым книгу можно отыскать в хранилищах. Сама Настя не решилась бы запросить в библиотеке такое стыдное. Кто-то из ее приятельниц уже был замужем, некоторые жили с богатыми мужчинами, гораздо старше их и женатыми, а Настя же до сих пор, в свои почти восемнадцать лет, стеснялась даже говорить о той непреодолимой, заложенной природой сладости, которая мужчину влечет к женщине. Впрочем, яркою красавицей она не числилась, и молодые люди, по крайней мере те, которые подходили на роль героя ее грез, старательно Настю игнорировали, словно ее невозможно отличить от окружающего фона, и красиво ухаживали за всеми ей знакомыми оторвами, ряженными в дорогое и пропитанными табаком с ментолом. Решиться же на что-то с Сашкой, в котором ей абсолютно все не нравилось – его ужимки, хлипкое сложение, лицо в веснушках, чуть заметных и появляющихся только летом, но все же обезображивающих его лицо и без того далекое от ее представлений о мужской привлекательности - Настя не спешила; даже не целовалась с ним не разу, хоть Сашка и просил, когда зимними снежными вечерами он, промокнув сам в своих дешевых прохудившихся ботинках, провожал ее домой.
Сашка выслушал ее историю о том, что Настя набрала на свой абонемент уйму книг, и больше ей не выдадут, лимит исчерпан. А для курсовой срочно потребовалась еще одна – Настя захлопала ресницами, изображая кокетство и беспомощность. Ей самой без Сашкиного сильного плеча никак не справиться.
У окошка на абонементе было людно. Выстояв получасовую очередь, Сашка протянул длинноногой девице, которая стояла по ту сторону окошка, Настину писульку. Та с высоты собственного роста обдала Сашку оценивающим взглядом с припрятанной насмешкой, и он расплылся улыбкой ей в ответ, скаля желтые кривые зубы. Настя же устроилась в углу, на подоконнике у распахнутого настежь окна, и наблюдала, как ее единственный поклонник, сам о том не зная, совершает подвиг для нее.
Упорное движение у окошка среди полудремотной, обессиленной жарою людской массы, пока не показалась Сашкина макушка с засаленными жиденькими волосенками, а после – его красная физиономия, говорившая о том, что он, без всякого сомнения, мужчина и добытчик, а женщине надлежит рядом с ним крутиться и быть на подхвате.
- Настюха, где ты подевалась? Будешь смотреть Камасутру в читальном зале? – крикнул Сашка с недовольством.
Настя тихо сползла с подоконника и стала пробираться к выходу, изо всех делая вид, что ее зовут совсем не Настя, и Сашку она вообще сегодня первый раз увидела.
- Настюха… - Сашка догнал ее, крепко сжал ее ладонь своей потной жилистой ладонью, намертво сцепившись с нею пальцами, и потащил к окошку, где делал заказ. - Ты чего морозишься, Настюха? Берешь Камасутру или нет?
Гомон в зале стих, пока бесконечные секунды тишины не прервал чей-то сдавленный смешок.
- Пусти, - выдавила Настя едва слышно, по слогам, рывком освободила свою руку и с пылающим лицом выбежала вон.
Сашка поймал ее на улице, когда она почти бежала, подставив лицо сухому ветру, который бросал горстями тополиный пух вперемешку с выхлопными газами.
- Что случилось?
Настя, ощетинившись, молчала. И всю дорогу, до самой остановки не произнесла ни слова, как Сашка ни допытывался, что за бацилла ее сегодня искусала. Прошла мимо лотка с мороженым - так захотелось вдруг холодненького, но денег оставалось только на дорогу; мимо ряженых в оранжевые простыни и бритых наголо кришнаитов – одни били в барабаны, а другие, неуклюже изогнувшись, подпрыгивали и выкрикивали затяжные, словно эхо, блуждающее в длинных коридорах, песни, предназначенные для нетутошнего бога с синей кожей. Заскочила в свой троллейбус, и когда он тронулся, увидела через окно растерянного, оглядывающегося по сторонам, Сашку с двумя эскимо в руках.
Рядом с Настей едва дотягивалась до поручня миниатюрная старуха в шляпке, плетенной из соломы, и такой же сумкой, повешенной на локоток. С другого боку Настю подпирала тетка с клетчатыми сумками, из-за которых некуда было поставить ноги. Толстяк, который сидел у окна, складывал пасьянс в своем мобильном. Когда троллейбус притормаживал на светофорах или остановках, и толстяк поддавался вперед, то по дерматиновой спинке позади него стекали струйки пота. Рядом с толстяком места заняла компания ребят; они пили баночное пиво, смеялись пошловатым анекдотам и, оборачиваясь через плечо, приставали к двум жеманным девицам, которые расположились по соседству.
- До чего же невоспитанная молодежь сейчас пошла! - завелась старуха в шляпке после того, как чудом устояла на ногах при повороте. Гневные взгляды она кидала почему-то на тех жеманных барышень, которые сидели впереди.
- А вот в наше время! – поддержал ее другой старушечий голос откуда-то из-за потных спин. Он был тонким, но пронзительным, и все не умолкал. Старуха в шляпке время от времени, ворчливо поджимая нижнюю губу, вторила ему.
От криков, духоты и затхлого дыхания из-за плеча у Насти разболелась голова. Троллейбус медленно полз по раскаленному асфальту, то и дело останавливаясь на светофорах и застревая в пробках. Нестерпимо, до тошноты несло теплым пивом из початой бутылки, потом сотни тел, выхлопными газами и асфальтом, растопленной на солнцепеке. Старухи никак не могли угомониться, бросаясь назидательными репликами через головы измученных жарою пассажиров. Кто-то говорил по телефону, кто-то – сопел нетерпеливо, у кого-то сердце билось нездоровыми рывками… Лавина звуков, запахов и ощущений накрыла снежным комом. Прорвавшеюся через плотину полноводною рекой. Гранитною плитою. Голова раскалывалась, и боль по венам судорожными толчками расползлась по телу. Настя сцепила зубы, чтобы не застонать и не закричать от этой боли. Последнее, что осело в памяти – бессильно подкосившиеся ноги, тело, которое напиталось огнем так, будто ее заживо сжигали, и сделалось неподконтрольным, сердитый окрик женщины, которая стояла позади нее, и злое, равнодушное шипение старухи в шляпке над ее лицом:
- Люди, посмотрите, она же пьяная!
Голова готова была разнестись на тысячи осколков, когда вдруг что-то лопнуло внутри, и наступила тишина. Полный штиль, заполненный вязкой жижей темноты, безмолвия и боли. Боль, пляшущая сполохами плазмы, не давала ей забыться. Сквозь нее, как через прокопченное стекло, Настя чувствовала что-то… обрывки ощущений, будто ее собственных… вычурные мысли об изменении речного русла за много тысяч лет, как ускользающая маленькой пустынной змейкой функция вероятностей со многими переменными; а еще - неведомые символы, выбитые в камне, похожие на вязь. Профессор Троицкий рядом с нелепою улыбкой оправдывался, словно школьник. У Троицкого приторный, забивающий запахи дороги одеколон, а ее… его чутье за много лет приучено к безлюдному спокойствию и тишине. Огнем пульсировала нижняя губа со свежей, только взявшейся шероховатой коркой, раной. И пустыня боли, которую он, тот, кто находился по ту сторону ее, наблюдал со стороны, отстранившись от нее. Он остановил все мысли, и пустота, как отшлифованная линза, как око, которое увидело ее, и ее узнало: вот цель! Боль клочьями тумана растворялась в черной, непроглядной пустоте. Если б только не забыться, то протуберанцем боли, словно факелом в пещере, населенной упырями, можно разбудить живую, но безмолвную и темную природу пустоты. Словно пробужденье божества. Словно философский камень, открывающий все тайны. Словно очистительный огонь, пройдя который можно видеть небеса и ангелов. Словно точка перехода из вакуума, где забыто даже время, к разлетающимся в взрыве мириадам молодых миров. Только бы не забыться в абсолютной пустоте, не захлебнуться в океане боли…
Кто-то хлопал ее по щекам. В горло влили солоноватой теплой минералки, и она закашлявшись, выплюнула воду на себя. В открытых окнах гулял ветер. Боль, с которой она свыклась, за которую держалась, словно за обломок деревяшки в море, ее оставила. Вернулась тяжесть собственного тела, как будто бабочку, горевшую в огне, придавили камнем. Под ворохом бессвязных мыслей животная природа отозвалась страхом. Понимание того, кто она и где находится, пришло не сразу. Толстуха, которая удерживала свои авоськи огромной лапищей с капитанскими часами на запястье, советовала ей питаться по утрам овсянкой со сливочным маслом и яблоками. Молодые люди с пивом, согнанные с места, исподтишка бросали на нее взгляды, в которых бесенятами скакали любопытство и насмешка, мол зрелищ подавай. Скандальная старуха в шляпке из соломы наконец умолкла.
Мерзкое состояние, будто ее разобрали по атомам, перемешали, а потом бросили все в кучу, как придется, не оставляло даже дома. Настя упала на постель, закрыла голову подушкой, чтобы не слышать, как в комнате орут младший брат с сестрою и племянницей. Отказалась даже от обеда, когда мать ее звала. Мать выпроводила неугомонную мелюзгу гулять на улице и у соседки сверху одолжила тонометр.
- Может, ты беременна? – спросила она Настю. В усталом голосе столько упрека и смирения, будто последние месяцы мать только и ждала позора Насти, как неизбежного плода, который сопутствует взрослению. Цифры на тонометре второй раз показывали норму.
- Ну тебя, - пролепетала Настя едва слышно и накрылась одеялом с головой.
Старшая сестра забеременела сразу после школы. Отец ребенка – паренек из параллельного класса. Оба без образования, без работы, без своего угла и без мало-мальски ясного представления о том, как им дальше жить. Их поженили, отгуляли в кафе свадьбу, похожую на балаган, и в положенный срок родилась девочка, три шестьсот, голубые глазки, светленький пушок на голове, как у мамы, оттопыренные уши папины. Вот теперь живут вдевятером в трехкомнатной квартире. Но Настя вовсе не такая. Ей скоро восемнадцать, а она, как маленькая, все еще мечтает о первом поцелуе. И флиртовать не научена, и смешливые беседы ни о чем с ребятами, которые изображают из себя невесть что, кажутся ей глупыми. Да и сама она в кое-как подогнанных по ней обносках, интересна разве только Сашке.
Мать потрепала Настю по плечу. Рука ее была мягкой, дряблой, как только выпеченная булочка.
- Это Сашка? Ну конечно, кто ж еще? Только знай, у нас жить негде…
Настя тоскливо всхлипнула в подушку. Она уединения хотела, но такая роскошь была ей недоступна.
Следующий утром она с подругой и еще двумя девчонками ходила поглазеть на модные наряды, выставленные на витринах лавочек, претензионные названия которых сообщали, что в рады в них не всем, кто прогуливался мимо и решил зайти, а исключительно особым, именитым покупателям, знающим толк в роскоши. И ценники, которые время от времени встречались на витринах, с цифрами в десяток отцовских зарплат, подтверждали правильность догадки. Тощая брюнетка чуть их старше, в спортивной форме и пыльных кроссовках, выскочила, раздраженно хлопнув дверью, из крохотной и яркой, словно драгоценный ларь, лавчонки, и прыгнула в глянцевую, разрисованную маками машинку. Едва удостоила притаившихся девчонок отчужденным и усталым взглядом, который лучше всяких слов кричал о том, что она другая, им не ровня, и между ними с самого рождения не стена – скалистая гряда высотой до неба.
- Это Черноротая, - влажно, горячо зашептала подруга Насте в ухо. – Она у моего двоюродного брата экзамен принимала. Стерва редкостная. Ей только за деньги можно сдать.
Настя кивала машинально. Виски ее налилась шумом улицы: голосами, визгом тормозов, далеким гулом двигателей, дверным лязгом, пыльным шелестом листвы от дуновенья ветра, шорохом чужих шагов и скрежетом песчинок по асфальту. Нестерпимо сладко пах цвет акации над головой. Безумно громко кричала музыка из открытого окна автомобиля, который мчался мимо. Свет и краски резали глаза. Как дыханьем затаившегося зверя, город был наполнен шепотом той бесконечной пустоты, в которую она вчера смотрела и едва там не забылась.
- Мне нехорошо, - сказала Настя спутницам. – Перегрелась. Я домой пойду.
Чтобы сократить дорогу, свернула с раскаленного и пыльного проспекта в сквер неподалеку. Там тень. Там под старыми раскидистыми кленами гулял прохладный ветерок, а от фонтанов во все стороны летели брызги. Где-то рядом, чуяла она, затаилось то, чего она боится. Ощущения кристаллизовались непрерывной острой болью в голове, и с кровотоком боль распозлась по членам. Настя словно по дробленому стеклу ступала босиком. Ждала: вот-вот нахлынет, разверзгнется провалом за ближайшим поворотом. Бесконечность огнем дышала за ее плечом, ее рассматривала и над ней смеялась утробным мертвым смехом.
В пятницу была стипендия. Ее хватило бы на платье – пусть дешевое, из китайского акрила, зато не перешитое по ее размеру из сестриных нарядов семилетней давности, а новое. Еще стипендии аккурат достало бы на позолоченный флакон с ароматною водою, или на тонкие колготы с розами по ластовице, и еще б осталось. Мать обещала добавить денег и купить ей туфли – старые, единственные, были сношены почти до дыр. Настя же доложила к стипендии свои припрятанные накопления, сэкономленные на проездах, и попросила подругу отвести ее к гадалке.
Частный дом на окраине, куда без малого полчаса пришлось идти от остановки по камням и рытвинам в самый солнцепек. Загорелая толстуха в цветастом платке, завязанном узлом на животе поверх ситцевого платья в ромашках и воланах, открыла тяжелую скрипучую калитку и загнала в будку мелкую, но злую и проворную дворнягу на цепи. Перекрыла отверстие в конуру ногой с растрескавшейся пяткой и в резиновом китайском тапке. Проходи, моя хорошая, - крикнула. В прихожей, где даже лакированная спинка стула напиталась запахом борща и забродивших малосольных огурцов, на столе, покрытым линялым красным бархатом, под лампой со старинным абажуром с бахромой, она разложила карты. Выпавший крестовый туз говорил о казенном доме, бубновый – о бумагах, наверное, билетах на экзаменах. Шестерки всех мастей предупреждали о дорогах разной дальности, девятки – о каких-то смутно различимых интересах, а короли и дамы обязаны были эти интересы разъяснить.
- Любовь тебя ждет, - толстым пальцем с маникюром цвета запекшейся крови гадалка тыкала в бородатых королей и франтовских валетов. – Вон, смотри, пиковый – либо военный мужчина, либо в возрасте. А вот бубновый и червовый вместе выпали… Выбирай!
- Любовь! - Настя не сдержалась, выкрикнула. И тут же всхлипнула. Вытерла слезу задеревеневшим кулаком.
- А что ж еще мужчинам надо? – наведенные карандашом брови гадалки поползли на лоб, блестящий от испарины.
И Настя рассказала, что за чертовщина к ней пристала. Как она захлебывается в лавине ощущений и корчится от боли, а после наступает пустота. Но сквозь линзу ее страхов за ней кто-то наблюдает. Хоть Настя слышит его мысли, будто с ним в одно срастается, но разобрать, кто он, и человек ли, она не может, потому что в сознании его, как только он ее почует, наступает штиль и пустота – как зеркало, в котором отражается вся ее изнанка со страхами, загнанными вглубь неосознанного, и тайными желаньями.
- Было бы похоже на то, как раскрываются все чакры сразу у неподготовленного человека, - гадалка бессильно развела загорелыми – недавно с юга - холеными руками, – если бы не этот наблюдатель. Ясно, что причина в нем.
А после, перебрав еще предположения, окончательно решила:
- Порча на тебе, моя хорошая. Кто-то подсадил сущность из нижних измерений, вот она пьет твою энергию время от времени, когда голодная.
Порчу делают из зависти, а ей в чем можно позавидовать? - Настя с недоверием насупилась.
- Да и ты сама из астрального мира могла что-то притянуть. На спиритических сеансах доводилось быть? Нет? Оккультизмом небось балуешься? Восточными учениями? Еа востоке считают, что если приглушить свою природу, успокоить все желания и остановить поток мыслей, проявляет себя истинная бессмертная душа. Единая для всего сущего. Абсолют. Но быть может, - гадалка рассмеялась приглушенно, будто тайну выдавала, - если выжечь, уничтожить в себе живую человеческую душу, в пустое тело входит демон. В Бога нужно верить, а не быть самонадеянным. Вот, возьми, - гадалка вынула из ящика стола и протянула Насте клочек дебелой кожи с нарисованными на ней белым звездами и греческими литерами. В ящике, Настя мельком заметила, таких имелось много, и они лежали горкой. - Оберег от козней темных сил. Освящен афонскими монахами. Если не поможет, приходи – молитвами будем нечисть изгонять.
Оберег, несмотря на Настин скептицизм, работал. Чакры вернулись в свое привычное состояние и более не беспокоили. Даже когда Настя гуляла в том самом свере, намеренно прислушиваясь ко всему вокруг и пытаясь в бликах и тенях на асфальте высмотреть тайный знак, посланный ей из астральных измерений, болели только ноги, натертые дешевыми, а потому и неудобными сандалями.
Оставался последний экзамен. Экономика. На лекциях, когда сухонькая и манерная старушенция рассказывала студентам-математикам, как читать графики, все хохотали. Еще она любила вспоминать, как помогала с кандидатской диссертацией дочке некого олигарха из Москвы. На защиту приезжал ее отец. Не прошло и года после тех событий, как олигарха расстреляли в его доме на Рублевке. «Он был потрясающим мужчиной» - говорила старушенция со взявшимся откуда-то прононсом, мечтательно воздевая вверх глаза, и беззвучно, будто бы смакуя дорогое лакомство, двигала тонкокостной нижней челюстью с дробными, отбеленными почти до прозрачности, инплантами.
В день перед экзаменом Сашка поймал Настю в безлюдном коридоре, прижал к давно небеленой стене.
- Я опозорился из-за тебя. Надо мною все смеялись. Все! До сих пор при случае знакомые об этом вспоминают, - жарко, полушепотом выплевывал он ей в лицо.
Его крупные кривые зубы угрожающе оскалились. Раскрасневшиеся глазенки голодно шарили по ее коже, там, где в низкой горловине летней майки тяжело, рывками поднималась грудь. Но все ж оглядывался непрестанно, с боязнью: не идет ли кто по коридору. Настя хлопала с недоумением ресницами. Никогда, думала она, ни в коем случае, даже если все мужчины вымрут, и один Сашка выживет – он вроде бы как друг, который всегда должен быть на подхвате, а не мужчина вовсе – она не станет целовать его в пухлые растрескавшиеся губы. У нее предназначение другое, будто нашептывали ей изголодавшиеся сущности из нижнего астрала, пустоцветом выгореть в той бесконечности, в которую она однажды окунулась и ее природой напиталась. Захлебнуться в ней. Сгинуть, будто ее вовсе не было.
- Зачем тебе понадобилась эта Камасутра? – Сашкино негодование под ее отстраненным взглядом превращалось в бессильный жалобный скулеж.
- Пусти, - взбешенной фурией Настя оттолкнула его, и Сашка еле удержался на ногах.
Сгорбившись, обхватив плечи ладонями, побрела по коридору. Руки вздрагивали судорожными рывками. Следует стереть из памяти то, что с ней произошло тогда. Имя демона нельзя упоминать, чтобы не призвать его случайно. Настя остановилась. Обернулась, и крикнула язвительно, чтобы перебить нахлынувшие страхи:
- Ты даже книгу для меня взять не способен.
На первом этаже было многолюдно. В окна во всю стену врывался дневной свет, от которого вся нечисть, даже та, которая засела в разыгравшихся фантазиях, корчится и сдыхает в жутких муках. Девчонки группами облепили подоконники. Облокотившись о колонну, старшекурсник, по которому Настя тайно вздыхала почти год, обнимал за голый живот с пирсингом какую-то девицу, стриженную наголо. От виска до шеи у нее девиантной синевой распласталась вытатуирова
|
|
